И он, удовлетворенный тем, что так хорошо изложил свои мысли, повернулся к жене.

Юбер, о котором шла речь, был проказливым мальчишкой с большой головой на тонкой шее; он переводил взгляд с одного на другого, совершенно не понимая, в чем дело. Что касается четырехлетней Уоитки, так она была младшей из детей, толстой и невозмутимой девчонкой, с сопливым носом и лицом, всегда перемазанным едой.

— Нужно все сделать по справедливости, — рассуждали оба шурина. — До того времени, как Юбер тоже сможет работать…

— Обсудили они и вопрос о получении школьного свидетельства. Мари ела стоя; так всегда ела ее мать, так всегда едят женщины, всем прислуживающие.

Она надела передник прямо на черное платье, и никто не мог бы догадаться, о чем она думает.

— Что до тебя, Скрытница, тебе лучше устроиться в городе, у солидных людей…

Ее уже давно называли Скрытницей, но ей это было безразлично. Она не боялась ни своих дядьев, ни тети Матильды, которая как-никак была сестрой ее матери.

— Ты хоть слышишь, что тебе говорят?

Ну разумеется, она слышала! Но чего ради отвечать, если они все равно будут сердиться?

— Ты могла бы и открыть рот, когда мы тут все занимаемся твоей судьбой!

— Я остаюсь здесь!

— А что ты собираешься делать в такой дыре, как Горт-ан-Бессен? Здесь ты не найдешь ни одного места…

— Одно уже есть.

— Это где же?

— В «Морском кафе».

— Ты хочешь устроиться в кафе прямо сейчас? Чтобы кончить, как твоя сестра?

— Это говорилось в присутствии Одиль, которая и не подумала на них обидеться. Одиль ела и слушала их жалобным видом, но вид этот объяснялся скорее тем, что она замерзла на кладбище, а вовсе не какими-нибудь другими причинами. Никто ее не приглашал остаться к обеду. Ее туда, кстати, и не тянуло, но она все-таки осталась, рассудив, что ей следовало бы так поступить. Жабер поначалу был поражен ее наманикюренными красными ногтями, но теперь попривык к ним, тем более что, наевшись, он отяжелел, раскраснелся и его клонило ко сну.